Черный трон Баймака

Уважаемый читатель, поднимался ли ты когда-нибудь на господствующую высоту Баймака – шлаковую гору? Озирал ли с её макушки просторы ГРП, Чекмарь, дымящие заводские трубы? Чувствовал ли, как душа сливается с малой родиной в одно дыхание, в один ритм сердца? Если нет, то самое время решиться, отбросить сомнения и шагнуть навстречу этому испытанию. Зимой оттуда открываются заснеженные улицы, морозная дымка клубится над крышами, словно дыхание спящего города. Весной – цветущие сады, белые и розовые пятна среди просыпающейся земли, а летом – буйство зелени, будто природа выплеснула всё, что копила за год, в одном ярком порыве.

Я поднялся туда в промозглый февральский день, когда холод пробирал до костей. Ветер хлестал по щекам, под ногами хрустел снег, перемешанный с шершавой шлаковой пылью, а в воздухе витал слабый запах с завода. Шлаковая гора – не просто куча заводских отходов, не бесформенная груда мусора. Это символ города, его шершавая, непокорная душа, его молчаливый страж. Снизу она кажется угрюмой, чёрной, как старый закопчённый котёл, но стоит забраться наверх, и перед глазами оживает Баймак – живой, дышащий, бесконечно родной. Вот за Таналыком раскинулся частный сектор со своими разноцветными крышами, будто лоскутное одеяло, по Чекмарю снуют кажущиеся отсюда игрушечными машины, а завод дымит, словно старик, пыхтящий самокруткой.

На вершине валялась ржавая железяка – то ли кусок арматуры, то ли память о тех, кто десятилетиями насыпал эту гору, таская шлак с завода. Внизу жизнь текла своим чередом: тонкие линии улиц оживляли неугомонные машины, бабки в пуховиках, сгорбившись, тащили сумки с базара, а над всем этим висел знакомый запах с заводской литейки, смешиваясь с редкими снежинками. Единение с родиной – это ведь не громкие слова из речей, а вот такое: сидишь, смотришь, вдыхаешь этот воздух, и внутри разливается тепло, несмотря на минус двадцать.

Весной всё иначе, всё оживает. Прошлой весной я снова полез туда, на этот раз с племянником. Снег сошёл, обнажив чёрную кожу горы, и на ней проступили цепочки следов, словно линии жизни. С высоты Баймак утопал в цветущей черёмухе – казалось, что белые пятна внизу наступают на уставший от монотонности зимы пейзаж. Племянник, пацан лет двенадцати, притащил бинокль – старый, ещё дедовский, с потёртым кожаным ремнём и мутноватыми линзами. «Смотри, вон наша школа!» – тыкал он пальцем в сторону Чекмаря, подпрыгивая от восторга. А я смотрел назад – на завод, где отец когда-то вкалывал, оставляя там здоровье и годы. Его уже нет, но завод стоит, дымит, живёт.

Летом гора превращается в чёрный остров, окружённый морем зелени. Как-то в июле мы с дружками решили устроить там посиделки, подальше от городской суеты. Карабкались по склону, цепляясь за выступы, под ногами осыпался шлак. По спине колотил рюкзак, в котором болтались термос с чаем, пара бутербродов и пачка печенья. Наверху расстелили старую клеёнку, что ещё с пикников на Таналыке. Зелень вдоль берега – хоть косой греби: сочная трава, лопухи с листьями-лопастями, даже какие-то жёлтые цветы пробивались сквозь чёрный грунт. Баймак лежал внизу, как на ладони: Кирпичка утопала в огородах с грядками моркови и картошки, Чекмарь шумел детскими голосами, доносящимися с площадок, а завод гудел, выпуская облака в небо. Мы пили чай, болтали о пустяках – о работе, о рыбалке, о том, как подорожал бензин, – а потом замолчали, глядя на закат. Солнце садилось за горы с посадками, от них вытягивались длинные тени, будто хотели обнять весь город, укрыть его от наступающей ночи.

Но не всё так романтично, скажу честно, без прикрас. Подниматься на шлаковую – дело не для слабаков, не для тех, кто привык к дивану и телевизору. Зимой ноги скользят по обледенелому шлаку, ветер норовит скинуть вниз, а под подошвами – твёрдые, острые куски, готовые наказать за неосторожный шаг. Весной и летом шлак лезет в обувь, пыль щекочет нос, а после дождя от горы поднимается одуряющий запах. Помню, как однажды, ещё пацаном, полез туда с соседом – два дурака с горящими глазами. Думали, герои, покорители вершин, а в итоге он подвернул ногу, завыл от боли, и я тащил его вниз, до дома, пыхтя и матерясь про себя.

С высоты Баймак кажется маленьким, но своим, до боли знакомым. Пименова – это детство, где мы гоняли мяч до темноты, пока матери не загоняли домой. Чекмарь – юность, первые драки за углом, первые девчонки, от которых сердце колотилось быстрее обычного. Завод – взрослая жизнь, где отец учил меня, что без труда ничего не бывает, что мозоли на руках – это не стыд, а гордость. Шлаковая гора – как книга, где все эти страницы собраны, перевязаны грубой нитью времени.

В тот февральский день я спустился с горы, когда уже начинало темнеть, а мороз крепчал. Фонари внизу мигали, как звёзды, упавшие на землю, освещая путь домой. Дома мать поставила чайник, ворча, что я опять где-то шляюсь, а я долго отмывал руки от шлаковой пыли, что въелась в кожу. Но осталось ощущение – будто гора что-то дала мне, чего словами не объяснишь, не перескажешь за столом. Может, это и есть то самое единение с родиной – тихое, глубокое, как вдох перед долгой дорогой?

Так что, читатель, если не был там – бери ноги в руки и вперёд. Зимой, весной, летом – не важно, выбирай день и иди. Шлаковая гора ждёт, молчаливая и суровая. Она не для всех, не для случайных гостей, но если дойдёшь, если выдержишь её нрав, поймёшь: Баймак – это не просто точка на карте, не набор улиц и домов. Это часть тебя, твоя кровь, твоя память. И сверху, с высоты, это видно лучше всего.