Путь на Север и обратно

За окном поезда тянулся бесконечный зимний вечер — серо-белая пелена, где небо и земля сливались в одно мутное полотно. Снег лениво сыпался на косые сосны, ветер гнал его вдоль путей, а вдали, у горизонта, мигал одинокий огонёк — то ли деревня, то ли чья-то забытая лампочка. Ринат сидел у окна, обхватив ладонями горячий стакан в подстаканнике. Чай пах железом и сушёной малиной, как дома у матери. Он отхлебнул, обжёг язык и поморщился — не от боли, а от мысли, что вот так, с обожжённым языком, он и встретит своих: будет мычать, вместо того чтобы обнять и сказать что-то путное.

В вагоне было тихо, только колёса постукивали да где-то впереди храпел мужик в спортивках. Ринат смотрел на своё отражение в стекле — небритый, с мешками под глазами, в шапке, натянутой чуть ли не до подбородка. «Северный человек», — усмехнулся он про себя. Два месяца на вахте — это тебе не курорт. Ледяной ветер в лицо, запах нефти в ноздрях, да вечный гул компрессоров. А дома ждут жена Гульнара, сын Тимур и мать, которая, небось, уже закатала три банки солений сверх нормы, лишь бы сынок с Севера не голодал.

Он поставил стакан на столик и вытер ладони о штаны. Вспомнилось, как в прошлый раз приехал, а Тимур, мелкий ещё тогда, лет пяти, выбежал во двор с пластмассовым автоматом и давай палить: «Папка, сдавайся, ты в плену!». Ринат тогда подыграл, рухнул на снег, раскинув руки, а Гульнара из окна крикнула: «Не валяй дурака, простудишься!» Смеялись потом все вместе, пока чайник свистел. А теперь Тимуру уже двенадцать, автомат пылится где-то на антресолях, и вместо «папка» — угрюмое «чё приехал-то?». Подросток уже.

За окном проплыла замёрзшая речка, тонкая, как нитка. Ринат вздохнул. Гульнара в последнем звонке намекнула, что денег с вахты опять не хватит. «Крышу бы починить, да и Тимуру куртку надо, из старой локти торчат». А он что? Он молчал в трубку, только сопел, как паровоз. Сказать-то нечего. Два месяца вкалывал, спину гнул, а в кармане — шиш да маленькая кучка. Начальник на вахте, редкостный мерзавец, премию урезал: «Выработка не та, Ринат, сам понимаешь». Понимал он, конечно. Понимал, что в следующий раз либо башку начальнику проломит, либо уволится к чёртовой матери.

Чай остыл. Ринат поправил рюкзак на полке, сунул руку в карман куртки — там только мятый чек да пара монет. Дома пахнет иначе, подумал он. Вспомнилось, как в детстве они с пацанами бегали по деревне, воровали яблоки у соседки Зульфии, а потом она их ловила и орала: «Чтоб вам эти яблоки поперёк горла встали!». Не встали, конечно. Зульфия потом сама же их чаем поила, ворча для виду. Где она теперь? Говорят, к дочке в Уфу перебралась. А может, и нет её уже. В деревне народ быстро уходит — кто в город, кто в могилу.

Поезд качнулся, стакан звякнул о подстаканник. Ринат глянул на соседей по купе — бабка с вязанием да какой-то худой парнишка в наушниках. Бабка дремала, спицы лежали на коленях, а парнишка пялился в телефон, будто там смысл жизни показывали. Ринат вдруг подумал: «А что я им скажу? Вот приеду, а что?». Гульнара спросит про деньги, мать — про здоровье, а Тимур, небось, вообще носа из комнаты не высунет. И вроде ехал к родным, а чувствовал, как будто на чужбину.

За окном мелькнул столб с перекошенной табличкой — до Башкирии оставалось часов шесть. Ринат потёр виски. Вспомнилось, как в прошлом году на Новый год они с Гульнарой напились самогонки у кума и пошли домой через поле. Мороз трещал, звёзды светили, а они хохотали, падали в снег и орали песни, пока голоса не сели. Потом дома грелись под одеялом, и Гульнара шепнула: «Ты только не уезжай больше, а?». А он уехал. Потому что крыша течёт, потому что куртка мала, потому что жизнь такая — не спросит, хочешь или нет.

Он достал телефон, открыл фотку — Гульнара с Тимуром на крыльце. Тимур кривляется, Гульнара улыбается, но как-то устало. Ринат долго смотрел, потом убрал телефон и снова уставился в окно. Там уже совсем стемнело, только снег белел пятнами. В вагоне зажгли свет, и отражение стало чётче. «Старею», — подумал он. Седина в бороде, морщины у глаз. А ведь ещё недавно с пацанами на мотоциклах гонял, девок по деревне катал. Где те пацаны? Одного машина сбила, другой спился, третий в Челябинске осел, завод охраняет. А Ринат вот он — в поезде, с чаем в руке и мыслями, от которых тошно.

Проводница прошлась по вагону, буркнула: «Чай будете?». Ринат кивнул, хотя второй стакан уже не лез. Пусть стоит, греет руки. Он представил, как приедет, как мать обнимет его, запахивая халат, как Гульнара скажет: «Ну наконец-то», а Тимур пробурчит что-то про школу. И вроде бы всё просто, а внутри ком. Потому что он знает: через два месяца опять уедет. Опять будет этот поезд, этот чай, этот снег за окном. И так до тех пор, пока спина не сломается или Север его не доконает.

Поезд загудел, замедляя ход. Остановка какая-то мелкая, минут на пять. Ринат встал, размял ноги, выглянул в коридор. На перроне стоял мужик в тулупе, курил, сплёвывая в снег. Рядом крутился пёс, тощий, с облезлым хвостом. Мужик бросил окурок, пёс ткнулся носом в него, фыркнул и отошёл. Ринат усмехнулся — вот она, жизнь. Рассчитываешь на колбасу, а вместо неё недокуренный вонючий бычок.

Он вернулся к своему месту, сел, подвинул стакан. Чай уже совсем холодный, но он всё равно отхлебнул. За окном снова потянулся снег, сосны, темнота. Ринат закрыл глаза и подумал: «Дотерплю. До дома дотерплю». А потом, может, и до весны. Или до чего-нибудь ещё. Главное — ехать дальше, пока колёса стучат.